Часть 6
…Прошло еще несколько лет, и жизнь отца в одночасье пошла под откос. Начались перестроечные сокращения в той военной организации, где он работал, и его скоропалительно отправили на пенсию. Мама позвонила Тане и сообщила, что отец запил, стал невыносим, и она не знает, что делать. Даже в самые трудные моменты жизни Таня не слышала в материнском голосе такого отчаяния.
В конце концов отец уехал в свою небольшую квартиру в Подмосковье, и туда тут же, как вороны, слетелись многочисленные любители выпить с денежным военным в отставке. Мама приезжала к отцу несколько раз, плакала, умоляла образумиться и вернуться. Он не вернулся и продолжал пить.
Страшной была их последняя встреча. Квартира выглядела как приют для бомжей, пол был прожжен окурками, по углам валялись пустые бутылки, засохшие остатки еды, какое-то тряпье. Отец уже почти ничего не соображал, лежал диване –
страшно худой, с черной щетиной на лице.
Слова не рождались в преисподней. И тогда со стены вдруг слетела фотография и, как серый голубь, опустилась к маминым ногам. Это был снимок пятилетней Тани, обнимающей своего любимого плюшевого медвежонка: серьезная, как маленький философ, розовые бантики в косах. Почему именно эту фоторграфию вынул отец из альбома и забрал с собой?
Мама подняла снимок с пола, положила в карман пальто. И тогда отец вдруг на мгновение открыл глаза:
– Где дочь? Скажи Танюше, что я хочу её видеть…
Вечером мама позвонила Тане:
– Приезжай. Только ты сможешь что-то сделать!
Таня не узнала собственный голос, жестко чеканивший слова:
– Что я могу сделать, мам? Потащусь с ребенком в эту страшную Лобню общаться с алкоголиками? У меня муж, работа…В конце-концов – это его выбор. Плохо ему что ли было с тобой? Жил как у Христа за пазухой…Ну пойми – нет у меня на это ни времени, ни сил, нет и всё.
Отец умер через три недели – не выдержало сердце. Кто-то из собутыльников позвонил маме (видимо, предчувствуя конец, отец оставил ему их московский телефон) и сказал, что Александра уже отвезли в морг, надо хоронить.
Отпевание было торжественным и строгим
– Не мужик был – орел. Ему бы жить двести лет. Уму не постижимо, куда его занесло, почему?
Таня смотрела на оранжевые огоньки свечей, трепещущие перед иконами, и думала о том, что она, наверное, лучше всех знает – почему.
Существование в четырех стенах было для отца пыткой – он не выносил будничного облика жизни. Он был по сути своей актером – ярким, талантливым, многоликим. И не важно, как называлось то дело, которым он занимался. Каждый день должен он был выходить на сцену, чтобы явить свой дар перед зрителями и испытать вдохновение и полет. Никакая женская забота не могла заменить ему тот кислород бытия, которого он лишился.
Вызывая в себе искусственный подъем, отец бросился в алкоголь, как морская рыба в мутную воду крошечного аквариума – лишь бы пожить еще немного. Но душа, лишь ненадолго взбаламученная пьяной лихорадкой, неизбежно натыкалась на узкие границы самообмана.
Устав периодически погружаться в черный ад пустоты, отец употребил свою последнюю силу на то, чтобы достичь окончательного и всеотпускающего небытия. Достичь любой ценой.
Уже провожая Таню на самолет, мама сказала ей:
– Если бы вы жили здесь, отец бы не умер. Он всё время говорил о вас – о тебе и о внуке…
Таня обняла маму – на шее остался влажный след от маминых слез, и Таня вдруг заметила, какой та стала маленькой, как-будто за несколько дней сгорбилась, усохла.
– Мам, я не знаю…Не думаю. Он не был создан для того, чтобы любить реальных людей. Он всегда гонялся только за образами. И сам для себя был образом, потеряв который, потерял сразу всё…Знаешь, мне кажется, я все-таки умею любить тех, кто рядом. Но это у меня от тебя…
Самолет взлетел и приземлился. Безумно соскучившись по ребенку, Таня спешила скорее пройти паспотрный контроль, получить багаж.
Она вышла к встречающим, высматривая мужа и сына, и почти сразу же увидела их: высокого голубоглазого викинга-блондина и такого же светловолосого мальчика рядом с ним.
Господи, как вырос за пять дней – подумала Таня – повзрослел. Она подошла к сыну, обняла его, заглянула в глаза – черные-черные, такие же, как и у неё. И такие же, как у деда.
Таня вдруг заметила в глазах сына то мимолетное выражение, которое она так хорошо знала у отца: были там и самоуверенность, и гордость, и безграничная открытость миру, и бесконечное одиночество. И ещё что-то обжигающе пронзительное, что находится за пределами слов – как голос крови, магия генов, неисповедимый путь судьбы.
Таня взяла сына за руку, повела к машине: впереди было Рождество, торжество свечей, еловый запах предощущения чуда. Они шли, и аура любви окружала их, оберегая.
Златокудрая девочка, которую вел за руку какой-то мужчина, оглянулась и долго смотрела им вслед.
(с) Нина Гейдэ
| Комментарии |
|
