Часть 5
Те же самые деревья Юлька помнит уже другим летом одетыми в грязно-зеленые лохмотья смерти, уныло раскачивающиеся на ветру. Юлька смотрит на них и понимает, что спасения нет, нет совсем, как совсем больше нет в её жизни Икса, и вернуть его невозможно – он ушел навсегда, и нет на свете никакого всесилия любви, есть только детские лепеты души, только одной этой душе и понятные, ей одной и дорогие, и невнятный этот язык непереводим, а, значит, недоступен другим душам…
Уход Икса взорвал Юлькину веру в протяженность счастливой любовной совместности, как бомба террориста. Осколки сложились в парадоксальное осознание того, что именно непроясненность ответного чувства и дарует будущее любви, растягивая душу до любовного абсолюта – безграничного желания прикоснуться к ускользающей взаимности. Юлька вдруг поняла, что все её вершины счастья с Иксом были предопределены его постоянными уходами. Именно расстояния и вся невнятность их отношений поддерживали остроту чувств, давали Юлькиной душе повод для любовного творчества – фантазий, предвкушений, надежд.
Юлька пришла к выводу, что напрасно все так стремятся скорее обрамить – то есть ограничить! - еще волшебно безымянные отношения словами любви и будничными обязательствами. Эта домашняя золотая рамка быстро чернеет, становится похоронной, ведь чувства не выживают в тяжелых испарениях быта.
С Дауром Юлька не вставляла отношения ни в какие рамки – они не были проштампованы ни словами, ни бытовыми условностями. И не были возведены в непосильно божественную степень, как с Иксом, когда весь мир являлся лишь переменчивой декорацией к любви, а душа находилась на грани срыва с земли.
Отношения с Дауром были ровно тем, чем они были – заводом страсти, неповторимым узором прикосновений, медовой истомой губ.
Встретиться с Дауром без телесной близости было бы абсурдом. С Иксом телесное всегда уходило на второй план, точнее – было лишь поводом к чему-то большему, находящемуся за гранью слов. Из-за этого и встречи с Иксом всегда были больше просто встреч – они выносили Юльку в космическую беспредельность, как будто приближали к бессмертию. Поэтому так резко обрушивали в смертельную пустоту уходы Икса.
Об уходы Даура Юлька не обрезалась. Они даже доставляли ей определенное наслаждение. Ей нравился блаженный штиль ночного одиночества после эротического шторма, который насыщал каждую изголодавшуюся пору её тела. А утром Юлька кидалась в обновленное, заполненное до краев энергией бытие, чтобы лепить из него всё, что ей хотелось. Подруги заметили, что Юлька изменилась, она появлялась в неизменно хорошем настроении и такой одежде, которую раньше не носила – со вкусом подобранной, подчеркивающей внешние данные.
А еще Юлька научилась смеяться и рассказывать веселые истории, как будто в ней включили цветной фонарик. Как будто её вообще включили обратно в жизнь.
Попав очередной раз в поле Юлькиной искрящей радости, а после обнаружив у нее в ванной мужскую туалетную воду, одна из самых близких подруг – Ксюша – замучила Юльку расспросами, и Юлька сдалась. В сущности ей хотелось рассказать кому-нибудь о Дауре.
Радость иной раз просится на язык сильнее, чем неприятность. Побренчать над ухом у подруги погремушкой вдохновляющего романа не менее сладко, чем окутать её тучами своих любовных разочарований.| Комментарии |
|
